enchantee_x: (Default)
[personal profile] enchantee_x
Этой сказки вполне могло бы и не случиться. Я начала писать ее давным-давно, вдохновленная историей про сотню яблочных пирогов, но вскоре сама запуталась в сюжете и в сердцах бросила. Только еще до того, как бросить, я пообещала ее, еще недописанную, чудесной художнице Алёне и время от времени сказка возвращалась, напоминала о себе, и, наконец, дождалась своего часа.
Она чуть-чуть длиннее, чем другие мои сказки, поэтому сегодня я расскажу вам только начало.


Мне приснился кусок яблочного пирога. Как наяву: пышный корж сладкого, чуть влажного теста и аккуратные ряды яблочных долек, притулившиеся друг к дружке, а сверху - тонкая вуаль тросникового сахара. Как Клара умеет. Надо бы навестить Клару, подумала я во сне. Когда старую Клару схватывает артрит и она остается дома, молодая Клара наливает две большие чашки кофе с молоком и кормит меня пирогами прямо на крыльце булочной, или заворачивает большой кусок в пергаментную бумагу и украдкой кладет мне в карман. Вместо этого Клара в моем сне остервенело затрясла меня за плечо: "Карл, Карл! Пора вставать!" Проклятье! подумала я и вывалилась из кровати. Сегодня ссудная среда - день расплаты. В ссудную среду нет никакого удовольствия быть Карлом, я предпочла бы проснуться Маржоленой, как раньше. Я кое-как натянула костюм - платья мне носить запретили с того самого дня, когда я стала Карлом, но длинные волосы я отстояла, напялила на голову фетровую шляпу и поплелась в городскую ратушу. Там, в душном полуподвале, уже ждет меня мой мучитель Бернар, поглядывая на карманные часы, точно дел у него невпроворот. Ему едва исполнилось двадцать пять, но на макушке у него уже начала проглядывать круглая лысина, как у всех его предшественников. - "Карл пятый," - пробормотал Бернар, заставил меня расписаться в засаленом главбухе и придвинул к себе папку с эскизами. Я не спорю, что пятый, мне даже смешно. Я представила себя в доспехах с рыжей бородой, повергающей на землю какого-нибудь дракона. Бернар тем временем подносил к носу каждый мой эскиз, как будто нюхал перед тем, как затвердить его темной сургучной печатью. Я избегаю рисовать людей - вдруг их тоже закрепят городской печатью и на ближайшие сто лет запретят им меняться? - "Расчет и акварели получите на выходе," - проскрипел Бернар. - "На этой неделе пойдете рисовать замок." Я удивленно вскинула брови. - "Замок? Зачем замок?" Бернар посмотрел как будто сквозь меня и протянул какую-то бумажку: "Пропуск покажете сторожу." Надо же, еще и пропуск.

Когда я только-только стала Карлом, я дни напролет просиживала в городском архиве, рассматривая рисунки моих предшественников. Я помню, каким застал замок первый Карл: бесконечные амфилады светлых комнат, раскрашеные нежной акварелью, легкие шторы, вазы с фруктами на столах - и все это отражалось в натертом до зеркального блеска паркете. Никаких ковров, никаких тяжелых бархатных, плюшевых, пыльных оббивок - только шелк и легкость. И часы на каждой каминной полке. Интересно, Густав был таким любителем часов, или его Мария. Первый Карл нарисовал их семейный портрет: на нем гордый длинноносый Густав покровительственно смотрит на розовощекое создание в облаке тафты, лет на тридцать его моложе, а Мария смотрит в окно. Ух, как он должен был страдать, когда все открылось! А может и нет, не зря же он так быстро избавился от одной Марии и заменил ее другой. Я всегда недолюбливала Густава и сочувствовала его женам, хотя на уроках истории нас учили обратному. "Замок, говорите," - пробормотала я, пересчитала медяки в кармане и направилась прямиком к булочной.
- "Не везло старому гусаку с женщинами," - хихикнула старая Клара. У нее семеро сыновей и семеро невесток, но любит она только одну. Клара сама решает, кому таскать с мельницы тяжелые мешки с мукой, а кому месить хлеб и улыбаться клиентам. Не будь в городе закона о том, чтобы ничего не менялось, в клариной булочной и так все осталось бы как есть, пока она жива. А жива она уже ого-го сколько. - "Нет," - сказала мне Клара, пребывавшая в тот день в болтливом настроении, - "Густава я не помню, я позже родилась. Но говорили, что жива еще была третья Мария и ее видели иногда в полях, недалеко от города. Говорили, что по вечерам она пробирается в замок и встречается там с мужчинами." Я даже поперхнулась. О третьей Марии можно услышать только от Клары - никто в городе и не знает точно, была ли она на самом деле, или это россказни старых бабок. По официальной версии жена Густава, первая Мария, то ли певица, то ли пианистка, подобранная им за кулисами венской оперы, сбежала от мужа под предлогом, что, дескать, в нашем городе скучно и ничего не происходит и вообще ей нужен "свежий воздух для творчества" - в учебниках истории так и пишут. Не просто сбежала, а воспользовалась моментом, когда Густав был в отъезде по важным государственным делам, приказала слугам погрузить в четыре нанятые телеги пианино, купленное для нее Густавом в качестве свадебного подарка, трюмо розового дерева, несколько кофейных столиков и дюжину серебрянных канделябров. И уехала. По возвращению Густав, говорят, был вне себя, особенно когда ему передали обидные слова Марии о нашем городе. Слуг он приказал выпороть, а сам заперся у себя в кабинете и сочинил новый закон о том, чтобы в городе впредь и навсегда ничего не менялось. Чтобы улицы оставались теми же, не шире, не уже, дома, когда облупятся, перекрашивать в тот же цвет, что и прежде, цветы садить в строгом порядке, что пекаря всегда будут звать Пьер, а пекаршу - Клара и с остальными так же. И что его придворный художник, Карл, отныне будет ходить по городу и все зарисовывать и рисунки его будут храниться в городском архиве, дабы каждый горожанин, желающий оставить свой дом как есть, мог с ними свериться.

Сам Густав женился во второй раз на дочери настройщика того самого злосчастного пианино - она-то и стала второй Марией. Правда ей пришлось обходиться без музыкальных инструментов и трюмо, увезенного предшественницей, но она не роптала. Безропотно отзывалась на чужое, непривычное имя, безропотно приносила мужу чай с шиповником и нагретые у камина тапки и так же безропотно умерла при родах. Тут история обрывается. Известно, что Густав умер, не оставив наследника, что рисовальщик Карл передал свои дела и свое имя другому рисовальщику, что сын пекаря Пьера тоже стал называться Пьером, а его молодую жену переименовали в Клару, что вывески в нашем городе не менялись с тех самых пор и расколовшуюся брусчатку на мосту заменяли на такую же. - "Глупые гусаки!" - хихикает старая Марта. - "Была третья Мария, как же, была!" В третий раз Густав женился уже почти в старости. Назвал третью жену Марией - "Дурак!" - добавляет Клара - и наслаждался безмятежным семейным счастьем со вкусом миндального драже из городской шоколадной лавки за углом от церкви. К старости Густав почти ослеп, но мог передвигаться по городу наощупь, не видя дороги - так ему все было знакомо. Домыслы говорят, что Густав умер в ту же ночь, что родился его первенец, так его и не увидев. И к счастью, потому что даже в лунном свете повитухе не пришлось гадать, кто отец ребенка - на ее руках лежала вылитая копия садовника Жана. Его не назвали, как планировали, Густавом Вторым, а третью Марию, как только она оправилась от родов, выгнали из города с байстрюком. Замок заколотили и приставили к нему сторожа, а закон о том, чтобы ничего не менялось, благополучно действует и поныне.

Родители в нашем городе не слишком ломают себе голову над именем ребенка. Какая разница, как его называть первые шестнадцать лет жизни? Меня звали Маржоленой, а переименовали в Карла. Я спорила, что имя неподходящее, лучше уж Клара или хотя бы Карла, но Клара у нас уже есть, а Карла, сказали мне, - это имя странное и вообще не имя - нечего вносить путанницу. Так я и осталась Карлом. Быть Карлом в общем приятно - ходишь по улицам, рисуешь, а за это получаешь жалование в ратуше. Остается даже свободное время, чтобы посидеть на мосту, бросая камешки в реку, или в пекарне, болтая со старой Кларой и наблюдая за молодой. Хотя иногда я устаю быть Карлом: я закрываюсь в доме на ключ, тайком надеваю какое-нибудь из платьев, которые храню в глубине шкафа, распускаю волосы и танцую перед зеркалом с невидимым кавалером. Как хорошо я танцевала раньше!

Я стала Карлом вовсе не потому, что люблю рисовать. Просто мне хочется все запомнить - люди в нашем городе в силу привычки не полагаются на память - все есть, как было и все будет, как есть, полагаются только на Карла. Мне частенько хочется запомнить то, что и не нарисуешь: вкус яблочных пирогов и ванильного печенья, или круглое лицо молодой Клары, ее обнаженные по локоть руки и упавшую на глаза прядь и комочки теста, прилипшие на обручальное кольцо. Она всего полгода как замужем, но из-под передника уже торчит округлый живот - наверняка первый из множества тех, что ей суждено выносить. Может потому старая Клара почти нежна к ней, не шпыняет и не гоняет ее как своих прочих невесток. Глядя на Клару со стороны не поймешь, тесто она месит или пеленает младенца. Клара раскатала по столу толстый слой гладкого, жирного теста и глянула на меня искоса, с хитринкой: "Звезды или сердечки, Мими?" Она называла меня Мими, когда сама была Луизой и мы танцевали в гостинной перед зеркалом, чтобы в решительный момент не опозориться перед кавалерами. Клара вырезала из теста острым ножом, смоченым ледяной водой, аккуратные пятиконечные ванильные звезды и одно сердце.

Profile

enchantee_x: (Default)
enchantee_x

February 2012

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
1920 2122232425
26272829   

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 07:26 pm
Powered by Dreamwidth Studios